главная страница










Стихи

ВРЕМЯ ПТИЦЫ
1985

* * *

Когда высоких звёзд трепещущее пламя
касается меня, как бережный костёр,
я снова их зову родными именами
и кличками моих покинутых сестёр.

У мира нет сирот, а только отчужденье.
Мы все одна семья и помним имена.
Нам верить и любить, и праздновать рожденье,
и ласковых детей укачивать до сна.

И я не одинок — я сын большого дома.
И где-то надо мной — а где, не угадать! —
опять меня зовут так тихо, так знакомо,
что дай мне, Боже, сил навзрыд не зарыдать.



* * *

Мне смутно, тревожно, неловко —
замучили старые сны:
Поворино, Грязи, Терновка
четвёртого года войны.

Парит над покоем подушки
архангел предсудной поры.
И снова гремят крупорушки.
Скликают на сходку дворы.

Чего же ты плещешь крылами,
залётный ночной серафим,

хрустишь ледяными полами,
тоскуешь и бродишь по ним?

А грейдеры пахнут разлукой.
Болит моя детская плоть.
Какою недоброй наукой
учил нас неправый Господь!

Наверно, в раю не стареют:
вот только глаза подними,
синюшные ангелы реют,
которым не больше семи.

Куда ж вы, погодки, ребята?
Я с вами, я просто отстал!
...Опять он парил виновато.
Опять в эту ночь прилетал.



ЗРАЧОК

1

Когда мне воздуха от счастья не хватает
и жизнь моя, горя, не может догореть,
я слышу, как ночник в саду стволы шатает,
и знаю, что теперь не жалко умереть.

Не жалко — что жалеть? — хотя и не пора бы,
пока ещё трещат в акациях стручки,
и палочки у слив так беззащитно слабы,
и птица в темноте расширила зрачки.

Увидь моё лицо хоть кто-нибудь на свете,
когда я жизнь мою качаю на груди,
не верю никому — ни Богу, ни примете —
и только говорю: «Иди, моя, иди!»

Летит любимый век под серыми звездами.
Уже четвёртый час. Сместился круг теней.
А там, вдали, земля скрипит под городами,
и что-то здесь, вблизи, постукивает в ней.

Наверно, это ты, бездомница, гулёна,
отлаживаешь ритм: наметишь — и молчок.
Ты, зёрнышко, да нет — сухой пропеллер клёна...
Скорей всего — птенец, расширивший зрачок.



2

Опять вовнутрь повёрнуты зрачки,
и больно мне, и больше не глядится,
На ледяные хилые сучки
бессмертный дрозд по воздуху садится.

Всё это здесь: эвакопункт, вокзал
и райсобес — пособия на сирот...
Но я уже про это рассказал.
Закроем слой — он был напрасно вырыт.

Конечно, суть не в частностях: они
лишь матерьял, без них намного проще —
без называний, без имён родни.
Пускай лежат в земле родные мощи.

Суть — в этой крепи низкого пласта,
в чередованьях страт, в осенней воле,
пришедшей в наши скудные места,
чтоб отчеркнуть крылом бугор и поле.

Суть в том, что пафос нужно заземлять,
чтоб волосы восторгом шевелило
при повторенье слов «отец» и «мать»,
чтоб за окном так безутешно лило

во все шесть окон, чтоб шатался дом
от жалкой пиротехники карьера.
Чтоб в воздухе бесстыдно молодом
дымилась влага и ночная сера.



* * *

Упорный ветер задувает в уши.
А сверху день строения воздвиг
из облаков, бесшумных, точно души
невозвратимых сверстников моих.

От вешней смуты больно старым людям.
Я буду стар и заболею сам.
Всему свой срок... Ну, а пока забудем, —
упорный ветер бьёт по парусам.

По парусам — по скатам ветхой крыши,
где рвётся дранка и грохочет жесть.
Как хорошо, что мы всё это слышим!
Ведь если слышим, значит, это есть.

И мне не снится клекотанье птицы,
весь этот мир огромной вышины,
где я сумел на кромке примоститься
до наступленья нынешней весны.

Но мало мне беспомощной гортани,
чтоб говорить про эти чудеса!
Как рассказать про птичье клекотанье,
про этот ветер, бьющий в паруса?



БАБУШКА
Цикл стихотворений

1

Кто зовёт меня оттуда,
из последнего жилья,
машет, манит, просит чуда?
Это бабушка моя.

Папа, мама, братик Юра,
ленинградская родня —
тётя Тома, тётя Шура —
не сердитесь на меня:

я вас часто вспоминаю
и открытки берегу.
Только я ведь вас не знаю,
вот и вспомнить не могу.

Две войны, одна блокада…
Вас давно земля взяла.
Мёртвым мужества не надо.
Ну а бабушка жила.

Что хранила память-сито —
записала на воде.
Тот закопан, та зарыта…
Не упомнишь, кто и где.

Лица брезжут слабо-слабо,
и совсем забылась речь.
…Мне бы бабушку хотя бы,
мне бы бабушку сберечь!



2

Старуха плачет в темноте —
приснился мёртвый зять.
Забыл Отец земных детей
её на небо взять.

Она лежит себе в ночи
и с Богом говорит:
«Забыл — и ладно, не спеши,
обвыкну, не горит.

Ты прежде хворых пожалей,
потом меня обладь.
Ещё бы Ене пять рублей
под праздники послать.

Ты погоди четыре дня.
Светает?.. Значит, три.
Ты после пенсии меня,
Владыка, прибери».

И Он, покачивая нимб,
кивает: «Погожу».
И я с божницы, рядом с ним,
из карточки гляжу.



3

Мало зренья, и жизни не хватит,
чтобы помнить не сор и труху —
только зиму на старенькой вате,
на заношенном рыбьем меху.

Сер мой день оскудения духа.
Никуда мне печали не деть.
Погоди, снеговея, старуха!
Дай-ка мне на тебя поглядеть.

На кого-то ты больно похожа
поворотом сухой головы...
Да не ты ли латала одёжу,
затирала чернилами швы,

ресторанные корки мочила,
по копейке на книжку несла,
по псалтыри внучонка учила,
двадцать лет в уплотнёнках жила?

Я закрою глаза, я не видел.
Я тебя позабыл навсегда.
Неужели в посмертной обиде
ты опять отпросилась сюда?

Это всё меня зренье подводит.
Это снежные птицы парят.
Ты ушла, а назад не приходят.
Непрощённым грехом не корят.



4

Из былого — из тёмного леса —
мне приснился последний твой путь,
погребенье за счёт райсобеса.
Ты хоть это мне нынче забудь!

Побирушка, шептунья, черничка,
книгочея до смертного дня,
что ты, бабушка, малая птичка?
Отвернись, не гляди на меня.

Вон опять, без угла и ночлега,
малолетняя бродит душа —
три привода, четыре побега,
гривна прибыли, взятой с гроша.

Это я у судьбы на примете.
Ты к такому покличься, к тому!..
Только двое нас было на свете.
Хорошо ж мне теперь одному…

Как мне перед тобою виниться?
Плачь не плачь — всё равно не простишь.
...Что ты, бабушка, малая птица,
мне оттуда в ответ шелестишь?



* * *

Не надо ничего у времени просить:
кто просит, тот готов к возможности отказа.
...Разведрится, дожди устанут моросить,
и мне на жизнь мою глядеть в четыре глаза.

Мне дня недостаёт и не хватает рук —
не вырваться, не встать для птичьего полёта!
Как медленно идёт небесный этот круг!
Наверно, тяжела небесная работа.

Я время на песок просыплю из горсти,
послушаю его сухое стрекотанье.
Ревнивица душа, не трогай, отпусти
своих пугливых птиц в проворное летанье —

доплавать, омочить окатное чело
и воздух испещрить печаткой треугольной!
...Песку-то на дворе сегодня намело!
А времени у нас, родимая, довольно.



* * *

Я полжизни проспал на подушках с казённою меткой.
Я родился в рубашке с начальственным синим клеймом.
Песни пел на плацу, рисовал стенгазеты с виньеткой.
Мылся в бане по средам и жил командирским умом.

Я полжизни, пол той, промечтал о несбыточном счастье:
не ходить на поверку — в постель до отбоя, молчать —
с воспалением лёгких лежать в белоснежной санчасти,
порошковый кисель по две кружки в обед получать.

«Бычья кровь» по утрам, прогревания, градусник, благость,
персональная тумбочка — дно под газетой, крючок.
Никому не мешаю и взводу на кроссе не в тягость.
Я убогая птица, я сам по себе, я «сачок».

О, блаженство моё и отверженность на две недели,
волчий голод взросленья, влюблённость и нервная дрожь,
оттого что две девочки мельком в окно поглядели...
И летаешь во сне: только лёг — и летаешь. Растёшь.



ДРУЗЬЯМ

В Коломне дождь, околица темна.
Лишь над холмами слабо развиднялось...
И мы ещё не знаем имена
своих детей — судьба не начиналась.

Ещё нам всем такая горстка лет!
И мы друг в друга камень не бросали.
Ещё не компостирован билет,
в который нас ошибочно вписали.

А жизнь глядит от ближнего холма
и всё про нас уже, наверно, знает:
кто овдовеет, кто сойдёт с ума,
кто будет пить и нынче начинает.

Как хорошо не знать своей судьбы!
Ещё мы всем на этом свете любы.
Мелькает солнце в кольях городьбы,
и небеса метерчаты и грубы.

Всё с нами будет. Будет, но потом —
ведь мы ещё друг друга не встречали.
И только воздух пьём горячим ртом —
как при рожденье. Как совсем в начале.



* * *

И губы прыгают — от счастья рассмеяться.
И восемнадцать лет, и жизнь не задалась.
И женщины идут, в глазах слегка двоятся,
и на мельканье икр не наглядеться всласть.
Ах, Пушкин, милый друг, дитя иного века!
Зареченская даль, Лосиный, крик-гудок.
Русланова поёт. Гитара и Алеко.
И восемнадцать лет, Самара-городок!
Хотя б дышать ровней, хотя б отладить зренье.
Не будет ничего. Пора под пистолет.
И жизнь прекрасна, как зачин стихотворенья.
И восемнадцать лет, и восемнадцать лет...



* * *

Любимые, зачем над нами плещет время?
Зачем идут года — идут, и не догнать?
Ведь мы одно зерно, одно земное семя.
И нам за полшага друг друга не узнать?

Когда б я мог сказать, как мне светло и жалко,
и как моя судьба до боли весела!
Душа моя, душа — вещунья и гадалка!
Не надо так любить — излюбишься дотла.

Но как же вы меня отыщете на свете,
чтоб нам не пропустить ни праздника, ни дня,
укачивать детей и быть за них в ответе,
и вам моим теплом согреться от меня?



* * *

Что так время поглядело,
оглянулось на бегу?
Я своё простое дело
исполняю как могу.

Ремесло мастерового,
две руки, надомный труд.
Всей работы — слово, слово...
Слово делом не зовут.

Я иного не умею,
получаю по трудам.
Я доходов не имею —
что платил, за то отдам:

за три корки возле Горки,
за пролёжанный сундук,
за сержантские каптёрки
и четырнадцать разлук.

За худую птичью стаю,
ложку уксуса к питью...
Что там дальше — не считаю.
Дальше чохом отдаю.

Строго время поглядело.
У него такой настрой.
Только слово — тоже дело.
Очень страшное порой.



* * *

Дымится воздух в солнечном луче,
и воробьи вконец осатанели.
Лежать бы мне у века на плече,
колоть щеку о ворс его шинели!..

Но город мой, который я любил?
Трава под цвет окисленной латуни?
Но те, кого я знал и позабыл,
отринутые, брошенные втуне?

Что город мой! Что все мои года
и что я сам перед огромным миром,
где на глазок и только иногда
судьба моя намечена пунктиром!

Не отойду и рук не разожму.
Не нужно знать судеб первопричину.
Я что ни получу — не по уму.
И что ни прикарманю — не по чину.

А где мой род? Да вон, его — не счесть.
Моё лицо на столько лиц похоже!
В нём та же страсть и та же скудость есть,
и суховатость постаревшей кожи.



РОД
Цикл стихотворений

1

Сладко мне пожилось-попилось,
голытьбе, продолжателю рода,
на железной земле поспалось
под присмотром большого народа!

Русаковы, скупая родня!
Отзовитесь — охрипну от воя:
«Кто-нибудь отыщите меня
в детприёмнике под Лозовою!

Я от плача осип в детдомах,
я в раздаточных пайки ворую.
У, как скудно в моих закромах —
я гнилыми жмыхами пирую.

Кто я вам — пятиюродный брат?
однокровник по ветке убогой?
Тридцать лет и три года назад
отыщите меня, ради бога!»

Тем не нужно — молчат, ни гугу.
Из могил не услышат другие.
Сколько жил, а теперь не могу —
дорогие мои, дорогие...

Где я вас растерял по земле?
Где золою родство наше стало?
Хоть ладони погрею в золе...
Опоздал — и её разметало.



2

Я всю любовь к ушедшим растерял.
Зачем меня оставили на свете?
А я-то вами хвастал-козырял!
Чей я теперь и кто такие эти —

семь фотографий, горстка, жалкий сор,
отонок сна, горчичная крупица?
Года мои!
Чума на вас и мор —
чтоб не глядели больше в эти лица!

Кто здесь? Кого я должен узнавать?
В ком находить фамильную ухватку?
Вот эта в белом называлась «мать»...
А тот — отец?
Нет, третий по порядку.

Я всех забыл и не запомнил дня.
Моё наследство мыши источили...
Зачем же вы покинули меня?
Зачем
такому плачу научили?



3

Откачался мой «собачий ящик».
Откипел вокзальный кипяток.
Лишь один совсем пустяшный хрящик
где-то в теле всё не перемог.

Погоди, назавтра будет отдых.
Это время гонит впопыхах
на тамбовских сахарных заводах,
на хопёрских яростных шляхах.

Ходит ветер по молочным рекам.
Смотрит жизнь из детского чепца.
Я умру счастливым человеком,
ничего не сделав до конца:

не докличу, дома не дострою.
А не жалко — выдано сполна.
Как меня качала под горою,
как жалела бедная страна!

Ах, шептала, пела-говорила...
Затоскую — мякиш нажуёт.
Голыши-окатыши дарила...
Обернусь — да вот она, поёт.

Мне ничьим уже не зваться сыном
и забытых братьев не искать.
...Где ты там за облаком гусиным?
Ты кого покачиваешь, мать?



4

Я знаю, что нет меня в этом роду
и сын мой меня не окличет,
когда я назад через время пойду,
года выбирая навычет.

Я знаю, что на три штыка глубиной
земля задубела от крови.
И знаю, что больше уже не родной
улыбчатой завтрашней нови.

Неужто я выморочь, злая трава,
и буду назначен на выпол
за то, что не помню большого родства
и напрочь из времени выпал?

Скупое моё, прошуми над плечом!
Я тоже чего-нибудь стою.
Не зря же я мечен твоим сургучом
и травлен твоей кислотою.

Но как я по птичьему следу иду
и горблю костистую спину!
И знаю, что нет меня в этом роду,
не давшем пристанища сыну.



5

Когда, последней правы правотою,
вы уходили, смертью смерть поправ,
я сам не знал, что я чего-то стою,
и рядом с вами тоже в чём-то прав.

Отцы мои! Я вырос виноватым.
Хоть никому не должен ничего,
а весь в долгах: и пятым, и десятым...
И вам — нерасплатимее всего.

За что я столько лет прошу прощенья,
в чём согрешил, и где моя вина?
В большой цепи земного превращенья
я тоже часть бессмертного звена.

Я был солдатом шелудивой роты.
Я умирал на всех товарняках
и брал свои грошовые высоты,
вползал туда на содранных руках.

Тогда за что винят меня виною,
за что прощенья не было и нет?
...И всё несёт меня взрывной волною,
настигшей нынче через сорок лет.



6

...А я, Иван не помнящий родства,
по родословной в четверть поколенья
опять ищу, чем жизнь моя жива,
и ворошу разрозненные звенья.

Родства, родства!
Мы роемся в золе,
мы кровь зовём, у слова просим силы.
И сорок лет блуждаем по земле,
опознавая отчие могилы.

Мне нужен род, чтоб я принадлежал.
Родства, родства!
Пристанища, опоры!
Я столько лет над крохами дрожал,
а вот их мыши растащили в норы.

Теперь нам больше некого искать:
кто мог — нашёл, а прочие забыли.
И надо снова к миру привыкать,
любя живых, как мёртвых полюбили.



7

По большой — от моря и до моря,
по земле немереных кровей
ходит горе, плясом пляшет горе
и зовёт любимых сыновей.

Будет срок подсчитывать обиды,
воздавать, кому не воздают.
Но ещё не скоро инвалиды
по вагонам песни допоют.

Мёртвым — слава. Вспомним и заплачем.
А живые, — выжил, так живи.
Мы вам по три пенсии назначим,
ветераны спаса-на-крови!

Завтра — всё, чего б ни захотели.
Нынче — счёт не ранам, а трудам.
И поют сапожные артели
по российским малым городам.

И летит — от моря и до моря,
упадает, ломит напролом
птица-память, клича птицу-горе...
И меня касается крылом.



8

Мы последние дети последней войны.
Нас уже не слыхать, мы уже откричали.
Не жалейте, вы нам ничего не должны.
Да останутся с нами все наши печали!

Горько жить на земле и отцов хоронить.
Нужно жить на земле, и ходить до упаду,
и рукой осязать непрерывную нить.
Не жалейте, родные. Всё так, как и надо.



* * *

Структура ветра зрима и проста:
во весь раскрой продольного разреза —
накат пространства, воздух в два листа,
да станиоль — никчёмное железо.

У, как летят косые дерева!
И там, у лип, у ветхого заслона,
свои столетья празднует вдова —
немая тень, жена Багратиона.

А на Оке столбом стоит вода,
от рыбьих перьев сыплется сиянье.
Но запах не докатится сюда —
у нас кругом такие расстоянья!

У нас такая долгая страна,
такие стыни и такие стужи,
такие ветры ходят дотемна,
смыкают круг всё родственней, всё уже!

У нас такое время кличет птиц
и так сады обуглены тоскою,
что не видать моих любимых лиц
в толпе грачей, спешащих над рекою.



* * *

Когда земля идёт ко мне волной
со всем своим десятибалльным гудом,
со всем зверинцем в клетке расписной
и с полудетским балаганным чудом —

как удержаться мне от глупых слёз?
Меня за них любой мудрец осудит.
Ведь эта жизнь, наверно, не всерьёз,
потом ещё, наверно, что-то будет.

А я люблю её за пустяки:
за утоленье голода и жажды,
за эти молодые лозняки,
за леденец, обещанный однажды.

Я вижу дней спокойное лицо
и не пойму, за что мне время верит:
за лёгкий нрав и бойкое словцо?
За то, что мне оно ещё отмерит?

Как хорошо держать в ладонях птиц,
на дочь мою слегка похожих шеей,
и проходить землёй отроковиц,
от гордости отцовства хорошея!



* * *

Было б зренье, а слуха не надо:
всё, что слышано, — больше не в счёт.
Только видеть — такая услада!
И не слышать, как время течёт.

Золотое дрожание века,
и хрустальная капля внутри...
Ну, глухня, торопыга, калека!
Ничего что не слышишь — смотри:

это воздух свивается плетью,
это птица закончила круг.
И огромное солнце столетья
оседает на тлеющий луг.

Вот как мне с моей жизнью встречаться!
Вот как землю к лицу прижимать!
Я до них не сумел достучаться —
примири меня с мёртвыми, мать.

Слишком шумно моё поколенье.
Слишком вязок суглинок полей.
Только зренье, одно только зренье...
Жидким воском мне уши залей.



* * *

На смену дням страстей приходят дни труда,
и время жалости нас трогает за плечи.
Забуду, кем я был, — надолго, навсегда,
и выучусь иной — простой и ясной речи.

Довольно мне вести пролётным галкам счёт!
Любовь к отечеству — нелёгкая работа.
И эта кровь не зря ладони мне печёт,
и хочется судьбе крутого поворота.

Я с веком заодно: до совпаденья строк.
Возьмите всё моё, не отдавая ваше!
Большие города уходят на восток
за кемеровский тракт и вымахи чуваший.

Я тоже уходил, но больше не уйду.
У крови есть права, которых нет у слова.
Довольно мне крошить стеклянную слюду,
как будто в этом суть и времени основа!

Огромная страна неистовой любви
пометила меня, найдя у края света.
И как она меня теперь ни назови,
на мне стоит её оттиснутая мета.



* * *

Проснуться ночью и заплакать
от детской муки бытия.
А за окном мокрядь и слякоть,
судьба чужая, не моя.

Как на дворе темно и гулко!
Как обмелел утиный пруд!
Деревья ходят по проулку,
а утром лягут и умрут.

Горит на небе зверье око.
Течёт к земле Молочный Путь.
Так хорошо и одиноко,
что хоть люби кого-нибудь.



* * *

Людмиле Копыловой

Меня не помнит кров, забытый мной.
Никто передо мною не в ответе.
Но жалко всякой малости земной,
и есть кого жалеть на белом свете.

Ах, жизнь моя, младенческий испуг!
Я сорок лет никак не отболею.
Укрыть бы всех, да не хватает рук...
Но я хоть эту душу пожалею.



НОЧНЫЕ СТИХИ
Цикл стихотворений

1

Опять в ночи на горней высоте
проходят гуси и метеориты.
Там кличут нас любимые и те,
что отлюбили и уже забыты.

На зов огня летит ночная гнусь.
Горчит зола, и губы жжёт сиротство.
Я ухожу и больше не вернусь
искать родства в полунамёках сходства.

Пускай глядят с небесной вышины
родные тени, души-разнолетки
большой, последней, и другой войны,
по материнской и отцовской ветке.

Останьтесь там. На небе мягче спать.
Мне никогда до вас не дотянуться.
Но всё равно мы встретимся опять —
на высоте-то нам не разминуться.



2

Как я боюсь огромной темноты,
глядящей в нас упорными зрачками!
Мне снятся солнц полночные черты
и неумолчный гул над облаками.

Кто заслонит меня от этих лиц?
Какой ладонью от себя закрыться?
До петухов, до легковерных птиц
в такую даль от времени зарыться?

Ну, подскажи, куда теперь бежать?
Где заросло, утихло, отболело?
Как это сердце намертво зажать,
чтоб никого так больно не жалело?

Я не по росту веку моему.
Но как порвать с ночными небесами,
не видеть снов и не глядеть во тьму,
зовущую родными голосами?



3

Лии Орловой

Ночами в мире ветер и вода.
Деревья спят, покинутые нами.
Но только мы, да звери иногда —
умеем спать и обольщаться снами.

Деревья что ж... У них своя семья.
Но эти звери с нашей тёплой кровью,
с опаской человечьего жилья
и тягой к человечьему становью!

Я ничему живущему не враг
и не люблю охотничьих рассказов.
Как мало вас, внимательных собак,
седых волков и лис зеленоглазых!

Как мало вас, и меньше с каждым днём!
Без вас мы в мире вовсе онемеем:
кому же нам пожаловаться в нём?
Друг другу мы пока что не умеем.

Не видно мне земной моей родни
среди полей, за синими лесами.
О, знать, что мы на свете не одни
под этими большими небесами!



* * *

Уйдите все, вошедшие в мой дом!
Я вас не звал и скатерть не накрою.
Я позабыл и узнаю с трудом,
но узнаю: опять всё те же, трое.

Ты, мать, и ты, растившая меня,
и ты, отец, моей гортани мякоть...
Вас нет, вы блажь сорокового дня.
Я вас придумал, чтобы горше плакать.

Я сам себе хозяин столько лет!
Не брат, не сын — осина в чистом поле...
Зачем теперь отыскивать мой след?
С меня достанет и постылой воли.

Я землю ем, в кремень её стучу.
Мне кости жжёт отходная простуда.
— Укрой меня — я больше не хочу!
Возьми меня,
возьми меня отсюда!



* * *

Как мне дожди остановить в полёте
и удержать в полметре от земли,
чтоб не мочили этой бедной плоти,
чтоб это поле плетью не секли?

Дожди, дожди! На этом белом свете
сегодня вас, наверно, где-то ждут.
А тут земли простуженные дети
в последний раз на игрища идут.

Им нынче жить, а завтра встретить муку —
застыть в норе, пропасть на холоду.
Их малой жизни трудную науку
я никогда, наверно, не пройду.

Пускай они сегодня погуляют.
Не троньте их, минуйте стороной.
Пускай дрозды друг друга забавляют,
походит крот в фуфайке шерстяной.



* * *

Мой дом — не мой: придут и отберут.
Вот благодать мирского невладенья!
Но нам оставят наш упорный труд,
упятерённый жадностью гляденья.

Кропит в глаза небесная пыльца.
Поля земли обобраны и нищи.
Сентябрь, страда, преддверие конца,
и в небесах кочующие тыщи.

И над садами — голубиный след
подобием размытого пунктира.
И эта нежность — как в пятнадцать лет —
перед лицом мучительного мира.



* * *

Наступают холода.
Зажигается звезда.
До свиданья. Слава богу,
что простились навсегда.

Ходит птица в вышине,
с вышиной наедине.
До свиданья. До свиданья.
Не грустите обо мне.

Солнце по небу пройдёт.
Ветер на воду падёт.
До свиданья. Слава богу,
никого никто не ждёт.



ПРОЩАНИЕ С СУВОРОВСКИМ УЧИЛИЩЕМ

1

Мне двадцать. Я уже поэт.
Ах, муза местного значенья,
шестнадцать строчек про ученья,
слова «набор», «тираж», «замред»,

лампасы, алая звезда,
литые клёши ротных франтов,
майор Котельников, тогда
ходивший в старших лейтенантах!

И эта девочка, давно
уже забытая, чужая,
что любит глупое кино
и тихо плачет, провожая.

О чём тут плакать, боже мой!
В четверг принятие присяги.
А дальше — слава, путь прямой,
отъезд, курсантские бумаги.

Судьба пока на тормозах:
ещё не властны надо мною
ни эта девочка в слезах,
ни три могилы за спиною.



2

У, дудка-труба, командирская глотка,
хрипатая вестница дня!
Не мамка и нянька — неродная тётка:
зачем выкликаешь меня?

Хоть обезголосей — теперь не угнаться,
не выклянуть память мою.
Да вот я — задвохлик, неполных двенадцать —
в мундирчике тесном стою.

Висит надо мною суконное небо...
Не надо, забудь, отпусти!
Довольно поел я сиротского хлеба
да корок понянчил в горсти.

Простимся, картавица, память, обуза,
у первой из наших разлук.
Пускай для меня офицерская муза
стучит каблуком о каблук.

Проходит последняя четверть столетья.
Простимся, мой радостный век,
Терновка, шпана, золотушные дети,
гармоники пьяных калек.



3

...И отрочества гневная пора —
потерянности, нежности, любови!
И гул в ушах, и лёт несытой крови...
И всё не так, иное, чем вчера.

Скорей забыть про пыльные сады,
тлетворный дух июльского томленья,
проклятый возраст боли и взросленья
и восемь лет у масляной воды!

Забыть спесивость, выспренность и злость,
незнание и горечь обожанья,
прыщавых франтов жеребячье ржанье
и всё, чего прожить не удалось!

Блаженство — знать, что мне не двадцать лет,
и не семнадцать
(меньше — лишь страшнее),
что память лжёт — и я вослед за нею ...
И счастье, что назад возврата нет.



* * *

Не мне в чужой судьбе выискивать описки —
довольно и своих, но я их утаю.
Крепки мои года, нанизанные в снизки.
Возьмите, я принёс и вам их отдаю.

За тысячу полей меня не различите,
хоть я у вас давно, родные, на виду.
Пеките честный хлеб, влюбляйтесь и учите,
а я за тыщу вод наутро к вам приду.

В железных сапогах на стоптанной подмётке,
из тысячи разлук, в тоске до самых глаз,
я ровня вам, я — крик, молчащий в вашей глотке,
я — дерево, листвой врачующее вас.

Вы — в будущем, вы там, не встреченные мною.
Нас время развело, не подружиться нам.
Но слышите, как я за вами, за спиною,
ещё не видя, вас назвал по именам?



* * *

Мой ангел, усталый воитель,
стоящий за правым плечом,
советчик, ответчик, хранитель —
ты, в общем-то, здесь ни при чём:

мы жили, как время хотело,
надёжно служили ему.
У времени прочное тело —
совсем не в пример моему.

Забудь меня, ангел охраны,
чтоб мог я роптать на судьбу —
на год мой, скупой и багряный,
с распластанной птицей во лбу!

Забудь, — подошли мои сроки,
а нет у меня ничего —
один только возраст жестокий
да злобное зренье его.

...И странно мне видеть, и внове:
мой служка с картонным мечом
стоит при судьбе наготове.
А я в ней уже ни при чём.



* * *

Позову — отзовитесь, заплачу — услышьте меня.
Я у времени — сын, а для вас я товарищ по вере.
Я хотел бы сегодня сидеть у большого огня,
чтоб продрогшую птицу впустить в приоткрытые двери.

В мелком блюдце за домом застыла ночная вода,
точно глаз бытия, затянувшийся тонкой плевою.
Вы поймёте, зачем эта птица влетела сюда,
вы услышите нас: мы поём, потому что нас двое.

Потому что я знаю: нельзя нам — ни вам и ни мне —
зимовать без людей и одним у огня оставаться.
Пусть хоть малая птица, не птица — так тень на стене...
Лишь кого-нибудь звать и на чей-нибудь зов отзываться.



СТИХИ РАЗЛУКИ
Цикл стихотворений

1

Со дна отчаянья, со дна тоски и боли,
усильем рук раздвинув эту тьму,
я говорою с тобой о самой лучшей доле —
о счастье быть на свете одному.

Не различу тебя — мешает резь глазная.
Я даже шаг твой начал забывать.
Прощальной ревностью к тому, чего не знаю,
хочу тебя сегодня ревновать.

Так мало времени, и слово всё короче.
Но ты меня услышишь на ветру.
Прости, любимая. Мне плыть до края ночи.
И я тебя с собою не беру.



2

Зову — меня не слышит
оглохшая душа.
Сидит и косо пишет
куском карандаша:

«Вчера мела пороша
последний раз в году.
Я это тело брошу
и по миру пойду».

Ну вот ещё обуза!
Кому ты здесь нужна —
дичок, глухая муза,
ревнивая жена?

Уйдёшь — найду такую,
что пляшет и поёт,
не плачет, не тоскует,
хмельное зелье пьёт.

С такой не заскучаешь —
смеётся пустякам.
...Что ж ты не отвечаешь,
лишь гладишь по щекам?



3

Не надо, спи. Сминая погреба,
на трубный зов последнего потопа
за сорок вёрст идёт моя судьба.
А ты усни. Не слушай этот топот.

В ночных лесах кончается гроза.
Отходный дождь кипит в небесной яме.
Усни, усни. Туда глядеть нельзя —
там девять сёл побило молоньями.

Там близок шов распоротой земли,
пределы вод, мокричный запах стужи.
А ты пока, любимая, дремли.
Не бойся снов: проснёшья — будет хуже.



4

Кто, любимая, кто тебе снится?
Я не снюсь, я давно перестал.
Вон как гнус на дворе табунится
и порхает горячий металл!

Позабудь меня, только попробуй!
Отрекись от меня на ходу —
и с моей трёхаршинною злобой
я к тебе для разбоя приду.

Стану в окна греметь до рассвета,
буду стаскивать крышу шестом.
И такого огромного лета
ты уже не припомнишь потом.



5

У меня в моём окошке
ночь бела.
Я доел сегодня крошки
со стола —

доточил своё терпенье,
как хорёк.
Три зерна на разговенье
приберёг.

Я тебя предупреждаю —
только три.
Ночь-то, ночь совсем седая,
посмотри!

Дососу и эти зерна,
соль подъем.
Мне бесхлебье не зазорно:
было б с кем.

Загрущу — пойду и лягу
среди дня...
«Похудел-то он, бедняга,
без меня!»



6

Любимая, не помни обо мне!
Я для тебя отныне — птичье имя.
Не до любви, когда в такой стране
исчёркан воздух ливнями косыми.

Не до любви, когда стоят леса,
цедя в горсти холодную цикуту,
когда судьбы — всего на полчаса,
на девять вёрст по ближнему маршруту.

Закончен век. Любимая, уйдём!
Покатой линзой выгнута округа.
Туда, туда — с коломенским дождём,
опять искать и находить друг друга!

Вскипает куст ветвистого огня
и ударяет снова в землю, мимо.
Любимая, не вспоминай меня!

Любимая, любимая, любимая...



* * *

Зерно просохло и прогрелось.
Соломой выстланы дворы.
Входи, мучительная зрелость
моей эпической поры!

Мы будем пить с тобою воду,
кулеш научимся варить.
И даже времени в угоду
лукавых слов не говорить.

О, тяга быть самим собою,
копить судьбу по пятаку
и даже сердца перебои
упрямо вписывать в строку!

На что мы в этом трудном мире,
где мы не сеем и не жнём,
не учим праведной цифири,
а лишь пророчествуем в нём?

На страдном поле человечьем
мы непричастными стоим.
И оправдаться бы, да нечем.
Вот разве словом...
Только им.



* * *

Опять пора итога,
пресекновенье дня.
Не надо, ради бога:
тебе не до меня.

Уборочным колоннам
дорога отдана,
как нужно по законам
сезона и зерна.

К концу подходит лето.
Вот-вот польют дожди,
хотя так много света —
до сухости в груди.

И жалко расставаться,
и всем не порадеть.
Ещё б помиловаться,
ещё бы поглядеть.



* * *

Время жалости бьётся в окно —
это бабочка крылья ломает.
На дворе широко и темно.
Малый Ковш родники поднимает.

Дорогие, любимые, — нет!
Вы забудьте, а мне не по силам.
Время жалости вышло на свет
и напиться в горсти попросило.

Не стыдиться ни слёз, ни любви,
ни друзей, обойдённых в делёжке.
И под шёпот железа в крови
жить — всерьёз, умирать — понарошке...

Хорошо, так и будет, пора...
Время слышит и верности просит.
И высокое слово «сестра»
на своём языке произносит.



* * *

Легко мне живётся на свете,
где солнце бежит по стерне,
где малые звери и дети
в своей незлобивой стране.

Восходят высокие луны.
Качается сетка листа.
Мой папа, весёлый и юный,
разводит зверей на места.

Родные вернулись с дороги,
совсем не успев постареть.
Не будет воздушной тревоги,
и мы не расстанемся впредь.

Небесная нить не порвётся.
Не рухнет небесная кладь.
Легко нам — живётся, живётся!
Чего же нам больше желать?



* * *

Я не винюсь, что всё ещё живу.
Родимые! Мне скоро вслед за вами.
Но я ещё успею, назову
щепотный дождь у нас над головами,

и этот сад, что кружит, и поёт,
и улетает воробьиной сетью.
Мне жизнь моя покоя не даёт —
она уже пришла к сорокалетью.

Прости, земля — горчичное зерно,
недельный кров, гнездо под облаками!
Как много было смолоду дано,
а нужен только воздух под руками

да лишь вода окатного литья,
рабочий хлеб и поздняя свобода!
...Ушедшие! Со встречей! Это я —
солдат непризывавшегося года.



ВРЕМЯ ПТИЦЫ

День приходит, день уходит
и назавтра будет вновь.
Потихоньку колобродит
застоявшаяся кровь.

Научусь-ка между делом
птицей по небу летать —
обмирать фанерным телом,
вполгортани клекотать.

Ух, как вскинуло, простёрло,
раскачнуло, понесло —
алюминиевое горло,
полотняное крыло!

До свиданья, рыбьи воды,
птичьи нары, зверий кров,
многоярусность природы,
сочленение миров!

До свиданья, ваша милость!
До свиданья, ваша злость!
Хорошо у вас гостилось —
досидеть не удалось.

Мне теперь не загоститься —
ветер на небо берёт.
...Наступает время птицы.
Наступает мой черёд.



* * *

Сильный ветер гудит над страной —
напрягается мышца тугая.
Как мне жалко тебя, мой родной!..
Это жизнь меня кличет другая.

Кислой кожей пропахло жильё —
задубели пальто от мокрети.
Как мне жалко тебя, не моё,
где чужие счастливые дети!..

Не хочу я ходить по земле,
быть счастливым и словом играться!
В чистом поле за грош в кошеле
буду с долей моей препираться:

отчего мне так жалко, скажи?
Отчего эта жизнь не проходит?
Лишь булатные точит ножи
и костры над рекою разводит.



* * *

Но как грозна в стареющих поэтах,
уже омытых в Стиксах или в Летах,
так поздно им дарованная власть:
наговориться предпоследним слогом,
начать игрой — и завершить итогом,
и с поколеньем доругаться всласть!

Всезнанье, желчь, пера сухие взмахи
и ветер ненадёванной рубахи,
уложенной в отходном узелке.
Игла под сердцем, страшная отвага,
столетье — возле койки, за полшага,
с таблеткой валидола в кулаке.

Но досказать — про то, про что молчалось,
хотелось, не моглось, не получалось,
а получалось — лишь от сих до сих.
...Они — поют? Какое, к чёрту, пенье!
Одно упрямство, мука и хрипенье,
бесстыдная свобода, голый стих...



* * *

Давайте ещё поживём на земле:
допишем стихи — и оставим в столе.
Дотянемся в стол — и бумаги порвём.
Но только давайте ещё поживём.

Я жизнь мою трогаю беглой рукой.
Она меня помнит — а кто я такой?
Мы всех поимённо потом назовём.
Но только давайте ещё поживём.

Я строю свой дом и зерно ворошу.
Я вас ни о чём для себя не прошу:
мы ровня, мы той же рекою плывём.
Но только давайте ещё поживём.



* * *

Как долго я с тобою связан
таким сцеплением непрочным:
дрожаньем солнц в сетчатке глаза
и этим воздухом проточным!

Ещё скворец, пестун лукавый,
на божьей дудочке играет.
Ещё до смерти — как до славы,
И воздух крылья подпирает.



* * *

Я с временем моим веду такие споры,
что нет мне от него ни хлеба, ни питья.
Я первый из вторых, борзая тощей своры,
которой и кусок — на месяц прожитья.

Но вот гляжу — пора. Побаловали, хватит.
Теперь держать ответ у мира на виду.
Меня не сукин сын прилюдно виноватит —
я сам, закрыв лицо, из времени иду.

Пускай оно живёт и пряным горлом дышит.
Я не сумел его ни в чём перекричать.
Я на его канве затёртой ниткой вышит.
Оно меня по ней не будет замечать.

Мне воздух — не для крыл, земля — не для опоры:
я с ними дружбу вёл за их родство с огнём.
На что ему теперь борзая тощей своры,
когда такой металл перегорает в нём?



* * *

То пищит гнусавый пищик,
то свистулька воздух бьёт...
Кто меня по свету ищет,
в двух шагах не узнаёт?

Гости нищенской державы,
поднебесного жилья,
бестелесные оравы
из другого бытия, —

где вы, птицы-побирушки,
горе-пасынки людей?
У ватрушки из ракушки.
У хлебов из желудей.

Коростель трещит трещоткой,
ворон ворона зовёт...
А в ответ лужёной глоткой
время с голоду ревёт.

Что, опухло, засквозило?
Кровью харкаешь в ночи?
Сорок лет — откуда сила? —
волоку тебе харчи.

Поснидало б, да не смеешь,
из ладоней не берёшь.
А отъешься — онемеешь.
А расскажешь — переврёшь.



* * *

Благословенье пасмурной погоды
вот-вот сойдёт на праведность гумна.
Тогда раскроет пепельные воды
могучий месяц зрелого зерна.

Готовы склады, выстелены гати.
Дежурный ангел вымел вышину.
Но кто же там — раблезианской стати —
задрав подол, садится на копну?

У, как блестят бесстыжие колени!
Горячий пот над пламенной губой.
Я знаю цену этой львиной лени!
Не мне, помилуй, баловать с тобой:

года не те, и кровь не прежней пробы...
Да мне и вширь тебя не обхватить.
Давай-ка просто поболтаем, чтобы
потом за грех сторицей не платить.

Тебе ещё неблизкая дорога ...
Как нынче хлеб? Корма на высоте?
Не щекоти, уймись ты, ради бога!
Я ж говорю — года мои не те...



* * *

Дорогие мои, вот и кончилось нам отведённое время...
Это ветер шумит по большому пространству страны.
Отгудела страда, и уснуло озимое семя.
Ледяными рогожами яблони утеплены.

Дорогие мои, мы так мало любили и мало сказали друг другу!
Это тихие мыши в полях шелухой шелестят.
И опять над землёй треугольник, нацеленный к югу.
И по ниточке памяти птицы на ощупь летят.



ДАНТЕ

1

В бытовой толчее электричек,
будоражащих раннюю тишь,
ты о чём, расскажи, Беатриче,
ты о чём отрешённо молчишь?

Завершается круг непогоды.
Под вагоном чечётка частит.
За февральские смертные воды
ледяная позёмка летит.

Что тебе флорентийские страсти,
хмурый Дант и чужая тоска?
Это просто метелица застит
семафорную зелень глазка.

Скоро девять, тебе на работу.
Это просто дорожная блажь.
У Ла Кроче пропели субботу,
и скрипит на ходу экипаж.

Ты сойдёшь на своём полустанке.
Только кто так следит за тобой —
с жёстким профилем римской чеканки
и презрительной нижней губой?



2

Опять шумят властители контрад* —
Сиена жаждет флорентийской крови.
А я молчу и не гляжу назад:
за столько лет людская кровь не внове.
Скликай свою тевтонскую шпану,
срамную прузь, ликующее быдло!
Ну, заголись, разнагишайся — ну!
Отворочусь: повидано, обрыдло.
У, пёсья стать, волчица со столба!
Сменить бы век, да ошибёшься в датах.
Куда ни глянь — поминки да гроба
да голошенье девственниц брюхатых.
На что мне жизнь? Отдам за медный грош:
бывает хуже, да не будет гаже.
...И где ты только краски наберёшь,
когда гнойницы золотом замажешь?

______________________________________________
* Средневековые цеховые объединения ремесленников.



3

Не вывернуть засов родительских ворот.
Ушёл последний гвельф, отплакав перед ними.
Флоренция, молчи! Закрой кровавый рот,
не смей произносить кощунственное имя.

Ещё тебе плясать на пьяных площадях,
ещё среди собак в блевотине валяться.
А там уже грядёт неистовый монах —
восторженно карать и страшно изгаляться.

Но тот, кто ждал, — ушёл, не угадав свой срок,
и яростью любви ему раздуло вены.
Он отряхнул твой прах и спать на камень лёг
в бессмертном захолустии Равенны.



ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ

1

Дурачок, недотёпа, затыра,
неумелый вершитель чудес,
ты опять ради божьего мира
затеваешь наивный ликбез.

Вот он, век! Проповедовать птицам,
наставлять неразумных зверей,
суесловить и всхлипом давиться
у захлюстанных кровью дверей...

Кровь на кровь — это глянец столетий.
Прах на прах — это кладка впритир.
Не сегодня, не те и не эти
завершат этот яростный мир.

У, как страшно родиться до срока
раньше времени выйти на свет,
шепотком окликать издалёка
непрожитую тысячу лет!

Милый, милый... Любовь не спасает.
Видишь, времени не до того...
Это век свои руки кусает.
Это нас называет родство.



2

Время любит своих бесноватых
и своих простаков бережёт,
хоть порой, без вины виноватых,
слишком коротко, в общем, стрижёт.

Только что им, непуганым птицам?
Всё равно, где клевать кожуру,
в мясоед от бесхлебья поститься
и кликушествовать на миру.

Ни стыда и ни страха не зная,
в урожай предрекать недород,
будто некая сила блажная
распирает им яростный рот...

Эй, гунявый, не бьют тебя боем?
Крепко, время, ты ценишь свой сор!
Вот уж я покажу вам обоим!
Вот я вас прокачу без рессор!

Что такое вы знаете оба,
как вы так научились глядеть,
что ни зависть моя и ни злоба
вас уже не посмеют задеть?

Где мне взять это зренье с изъяном,
эту страсть, этот яростный рот?
...Им везёт, словно детям и пьяным.
Им, юродивым, вечно везёт.




Биография :  Библиография :  Стихи :  Отзывы :  Галерея

  Яндекс.Метрика